Кажется, я проиграл

kazhetsya-ya-proigral

Фото — well.blogs.nytimes.com

В плохие ночи я подскакивал в 2 часа и потом еще два часа ворочался с боку на бок. Меня не отпускали мысли о мирских проблемах (я пытался вспомнить, сложил ли ремень в чемодан, готовясь к завтрашнему полету?), о более глубоких вопросах (вырастут ли мои дети счастливыми и самодостаточными людьми?), а также пророческие. В эту ночь я думал о пациентке, которую лечил 3 года назад от лейкемии. Через несколько часов я увижу ее в клинике, и у меня плохое предчувствие относительно ее заболевания.

Ей было около 50 лет. В первые дни после постановки диагноза, она не очень хорошо справлялась с этой новостью. Она плакала при каждом упоминании о лейкемии, или о побочных эффектах лечения. Категорически отказывалась от анализов, лекарств и процедур, искала поддержки у мужа, который часто ее обнимал и поддерживал во всех неверных решениях.

Честно сказать, я подозреваю, что заболей я такой же серьезной болезнью, вел бы себя не лучше, а может быть и хуже.

Я никогда не виню своих пациентов за решения, будь они верными или нет. Я виню себя, если не смог придумать, как адаптировать план лечения под образ мышления пациента. И в этот раз я не смог.

«Сейчас как раз время начать химиотерапию», — сказал я ей двумя годами ранее, когда болезнь была в ремиссии.

«Мне кажется, я не готова, — ответила она, и муж крепче сжал ее руку. — Давайте подождем, пока я еще немного окрепну».

Я сказал, что обеспокоен тем, что лейкемия может вернуться, если будем откладывать надолго. Я старался говорить убедительно и ободряюще, но также надеялся напугать ее возможностью рецидива, и заставить согласиться на лечение.

«Эти таблетки такие большие, мне никогда их не проглотить», — ответила она. Ее муж кивнул.

«Вы можете делить их на части», — возразил я. Она помотала головой. Дело было совсем не в размере таблеток. «Можно узнать, чего Вы боитесь?»

Она заплакала. «Я не хочу умирать». Она заплакала громче, когда муж обнял ее за плечи и начал приговаривать: «Все хорошо, все в порядке».

То, что она говорила, не имело смысла. Если она не хотела умирать, то нужно было соглашаться на лечение. Но она не решилась принимать таблетки, и лейкемия вернулась. Может быть, это случилось бы в любом случае, но было так больно наблюдать пациента, и не делать все возможное, чтобы остановить болезнь.

Мы начали лечение снова, и снова была ремиссия. А потом болезнь снова вернулась. Каждый раз, когда лейкемия возвращалась, она соглашалась на лечение, даже настаивала. Но потом, во время ремиссий, она отказывалась от любых препаратов.

Перед тем, как пойти в свой кабинет, я просмотрел на компьютере ее анализы. Как я и боялся, количество лейкоцитов подпрыгнуло до 160 000 — в 20 раз больше нормы. Это случалось с ней уже столько раз, что я исчерпал все варианты лечения.

Она выглядела такой маленькой в инвалидном кресле, как будто ее запеленали в теплое одеяло, данное ей медсестрой. Муж сопровождал ее. Поприветствовав их, я начал разговор.

«Количество лейкоцитов опять чрезвычайно высоко. Боюсь, лейкемия вернулась. Мне очень жаль».

Она глубоко вздохнула: «Что будем делать?»

Мы вместе просмотрели историю болезни: сколько раз она получала химиотерапию, и сколько раз лейкемия, как незваный гость, возвращалась вновь.

«Боюсь, мы испробовали все возможные схемы химиотерапии, которые могли помочь, — сказал я так мягко как мог. – Возможно, стоит начать разговор о хописе».

Я приготовился к ее реакции на новость, но она была спокойна. Ее муж очень хорошо изучил все аспекты химиотерапии и хотел продолжения лечения, но я устоял. Наконец она подняла руку, прося его остановиться.

«Все в порядке, — сказала она. — Пойдем домой».

Я обнял их обоих на прощание.

Той ночью я снова проснулся в 2 часа. Большая часть моих пациентов приходит к тому же финалу: устойчивая к лечению лейкемия, не отвечающая на лекарства. Выбирая специальность, я знал на что иду. Знал, что большую часть я не смогу вылечить.

Но в этом случае я винил себя за провал. Все то время, что мы были знакомы, я так и не смог узнать ее желаний и целей, чтобы понять, какого лечения она хотела. Дал ли я ей дополнительное время? Или я продолжал лечить ее, а она просто хотела уйти?

Боюсь, я никогда этого не узнаю.

Dr. Mikkael Sekeres, директор программ по лейкемии клиники Кливленда

Источник: Well.blogs.nytimes.com

+7(495)640-99-55
fund@hospicefund.ru